Статистика telegram channel - @psychoanalytic_fields

Случайно наткнулась на такую иллюстрацию от аргентинского художника Орасио Кардо, и стало интересно, почему именно distaste (отвращение).Выяснилось, что есть целая серия работ, посвященных обманщинку Фройду: https://www.horaciocardo.com/sigmund-fraud/ . Они даже опубликованы в книжке с забавным названием «Sigmund Fraud & PXXXychoanalysis is about», где Freud становится Fraud (мошенник), а xxx — должно, пожалуй, подчёркивать «неуместные» сексуальные пристрастия Ф. относительно своих теоретических разработок. Выставка проходила в Буэнос-Айресе. Был ли у Кардо опыт своего анализа, к сожалению, неизвестно, но в фильме «PsychoMigrations» он говорит, что испытвает неприязнь к тому, что Фройд так небрежно трактует весь мир, и всё искусство, и поэтому теперь художник намерен «психоанализировать» самого Зигмунда.Подписи к картинам создают цельный фантастический рассказ о том, как в Вене конца XIX века открывается кафе, где «Фройд-клуб» раздаёт всем желающим бесплатный анализ — словно любой прохожий может зайти и заявить о своих глубочайших тайнах. Потом там появляется довольно противный персонаж, который буквально вторгается в чужие сны и ворует оттуда образы. Параллельно Фройда приглашают в некий городок Бринденборг. Там он намерен создать бизнес, где «клиент всегда неправ» — то есть где он может продать услуги хоть миллиону людей. Сделать это просто, ведь Ф. следует восточной мудрости «кто знает, тот молчит; а кто говорит, тот не знает», и готов провозгласить уменее молчать отдельной профессией. По миру расселяются «звёзды» психотерапии — электры, нарциссы, эдипы — и люди, тратя огромные деньги, совершают массовое паломничество к Психотерминалу. Но всё не так просто, и Зигмунд сам попадает в какую-то любовную интрижку, и хочет чтобы все говорили о его матери, и так далее. Сюжет зажигательный.Кардо увидел психоанализ как странную бизнес-стратегию, основанную на литературных выдумках, и претендующую на особый «бренд» и коммерческую, необычайно успешную монополию. А аналитиков — как всезнающих фигур, точно знающих, что происходит в душе другого человека. Очень жаль, что в реальности всё несколько иначе :)#заметки

Бион: Какая необычная история! Может ли он объяснить, что такое «эдипова ситуация»? И какое отношение «эдиповы ситуации» имеют к психоанализу? Это важный вопрос, потому что именно такие вещи нам нередко приходится выслушивать.Люди, если они достаточно умны, учатся читать книги об «эдиповых ситуациях», «снах», «интерпретациях» и так далее. И действительно, они звучат порой почти как психоаналитики или психиатры. Но когда такие люди, которые кажутся настолько осведомленными и используют все «правильные» термины — «отцовская фигура», «материнская фигура», «эдипова ситуация», весь этот психоаналитический мусор, — на самом деле сталкиваются с подлинным психоаналитическим опытом, они начинают испытывать сильный страх. Тот, кто все знает, кто, казалось бы, во всем разобрался, вдруг оказывается «сбит с толку»; разум, который представлялся таким чудесным и исцеленным, просто распадается.Такому пациенту можно было бы сказать: «Почему вы теряетесь, когда мы разговариваем, казалось бы, на обычном, вполне понятном языке? Предположим, я пациент, которого вы со всем своим психоаналитическим знанием собираетесь лечить: почему вы тогда сбиты с толку? Либо вы ошиблись, думая, что знаете все, либо вам не следует быть психоаналитиком. Вам, пожалуй, стоило бы заняться чем-нибудь вроде экономики — но не приходить анализировать меня».В практике психоанализа такой пациент, который внешне бодр, разумен, рационален, хорошо образован, не может выдерживать напряжения, связанного с тем, чтобы быть аналитиком. Сегодня все чаще встречаются такие пациенты — те, кто знает о психоанализе все и намного превосходит нас, бедных аналитиков.

Во время чтения «Сновидение как объект» Понтали, меня постигло лёгкое разочарование. Странным образом оно связано с тем, что текст хороший. Он там упоминает конференцию по сновидениям, которая проходила в 1970-х, и ещё одну, вообще в 1950-х, и говорит, что мнения психоаналитиков разделились: одни пытались разработать технику, как «использовать» сны в работе, и считали их каким-то своеобразным, не всегда исключительным, но всё же материалом, достойным внимания, а другие говорили, что в рамках исследования первичного процесса (в каком-то смысле, «дикой» прослойки нашего мышления), любая мысль, и история, и даже вся психоаналитическая сессия, уже сама по себе есть «сновидением». Более того, сам перенос тогда можно рассматривать как некоторый сон — воображаемая фигура аналитика поддаётся всё тем же сгущениям и смещениям, а попытка воссоздать на его месте внутренние объекты подобна галлюцинаторной реализации желаний. По незнанию мне казалось, что это всё придумал Ферро, и другие итальянцы (и то, позаимствовав что-то у Биона), но, в любом случае, чувствовался привкус новаторства. С другой стороны, понятно, что тексты Фройда тоже переписываются каждым следующим поколением — ретроактивно, обнаруживая что-то сейчас, мы находим это и там, в далёком прошлом, явно или между строк, будто это всегда было «уже» очевидно и доступно. Интересный эффект, находящий своё отражение и в обыденной жизни, когда вдруг понимаешь: «Так вот чем это всё тогда было и что значило!»Статья эта не так проста, потому что вместо вопроса «как использовать сны», она ставит перед собой задачу описать, «а чем вообще является сновидение». Один из ответов, который находит Понтали, состоит в том, что сновидение — это некоторый ностальгический объект. Ностальгия как глубокая тоска по утраченному — по себе, своим желаниям, материнскому телу — проявляется тут дважды. Во-первых, само сновидение — это что-то эфемерное, в чём прослеживается регрессивная тенденция (как в переносе); все образы и персонажи тут «мои», но вместе с тем они полностью недостижимы: сновидец находится на равном расстоянии и от своих внутренних объектов, и от реальности. А во-вторых, всегда существует разрыв между сном как живым переживанием (когда ты проживаешь его внутри), и сном как пересказом (в каком-то смысле уже умершим), который никак нельзя разделить полной мерой с другим. Сновидение принадлежит только нам, его легко потерять, оно присутствует и отсутствует одновременно. Любопытно, что автор называет такую актуализацию психической реальности в виде новых образов, сюжетов «правильной галлюцинацией», которая не воспринимается субъектом как проблематичная, в сравнении с галлюцинациями истинными. Он говорит: «Сновидение делает видимым дежавю, которое стало невидимым».Понтали обращает внимание, что если подходить ко снам с особой трепетностью, и наделять (только) их большим смыслом, то это будет похоже на попытку обозначить границу бессознательного, определить его локацию (так, будто оно обитает лишь в каком-то фиксированном месте или времени). Тут может идти речь про иллюзию контроля. Это похоже на то, чтобы сказать: «В целом мы нормальные люди, но вот какие сумасшедшие сны приходят к нам каждую ночь!»Интересно он пишет о том, что снов может не быть совсем, или наоборот, некоторые анализанты безжалостно заваливают ими сессию от начала до конца (таким образом, словно воруя их у самих себя). Отчасти Понтали согласен с Винникоттом, считающим, что если сновидение приснилось, запомнилось и было пересказано, значит волнения и тревоги, заложенные в такой сон, уже есть теми, которые возможно как-то психически переработать.#заметки #психоанализ

[Понталіс про сни] Розгляньмо один поширений стереотип: "Минулої ночі мені снився сон, але я пам'ятаю лише його уривки". Ніхто не звертає особливої уваги на таке повідомлення, всі чекають, що буде далі. І тільки, якщо повідомлення повторюється з певною наполегливістю і якщо наступний переказ сновидіння більш-менш зв'язний, воно може бути осмислене інакше: у цьому разі воно вказує на відношення, які суб'єкт намагається підтримувати зі сновидінням-об'єктом у той момент, коли передає його на розгляд третій особі. Тоді очевидний зв'язок з Едіповим комплексом, що спирається на уявлення аналітичної ситуації: "Ви маєте зрозуміти, при чому зробити це так, щоб я переконався, що Ви розумієте, що я жодним чином не відповідаю цьому сновидінню, цьому тілу, на яке дозволяю Вам кинути погляд. Інтерпретувати його, проникнути в нього — у Вашій владі. Проте гостре задоволення, яке ніколи повністю не задовольняється, випробуване мною і побачене Вами тільки мигцем, — моє". Моя гіпотеза полягає в тому, що кожне сновидіння пов'язане з материнським тілом настільки, наскільки воно є об'єктом аналізу. У представленому мною прикладі аналізований забороняє собі знати його. В інших випадках суб'єкт використовує "аналітичний" метод розкладання на елементи, щоб оволодіти ситуацією за допомогою шматочків тіла сновидіння і так далі. Сама патологія суб'єкта розкривається у "використанні" сновидіння, а не в його змісті. Сновидіння-об'єкт вдруге захоплюється в оральній, анальній і фалічній організації, але спочатку процес сновидіння пов'язаний із матір'ю: розмаїття представлених у ньому тем і навіть той діапазон значень, що воно дає терапії (фекалії, сьогодення, витвір мистецтва, "уявна дитина", "цікавий" орган, фетиш), — усе розгортається на тлі цих виняткових взаємовідносин.Сновидіння — це насамперед зусилля підтримати неможливе єднання з матір'ю, зберегти неподільну цілісність, повернутися в простір, що передує часу. Ось чому деякі пацієнти побічно вимагають, щоб до їхніх сновидінь не підходили надто близько, щоб тіло сновидіння не торкалися руками й не жували, щоб "уявлення речей" не перетворювали на "уявлення слів". Один з пацієнтів сказав мені: "Це сновидіння більшою мірою приносить мені задоволення, ніж цікавить мене. Воно як картина, складена зі шматочків, колаж".Jean-Bertrand Pontalis. Dream as an object#цитата

Із розмови Романа Кечура та NV медіа:— Що, на ваш погляд, залишається на четвертому році війни головними психологічними викликами для українського суспільства?— В Україні борються два наративи. Один наратив — «це абсолютна єдність і жертовність. Ми повинні жертвувати, обмежувати себе в усьому і присвячувати». Інший наратив — «життя коротке, треба його жити, давайте розважатися, будемо танцювати, співати і веселитися, і жити своїми власними інтересами».Коротка війна передбачає домінування першого наративу. На короткий час можна консолідуватися, об'єднатися і на одному диханні пробігти цю спринтерську дистанцію. Довга війна — це війна для стаєрів. Вона передбачає, що головним завданням є зберігати працездатність і боєздатність нас як нації. Це передбачає, що нам потрібно їхати на такому собі велосипеді. Одна педаль велосипеду — це воювати, консолідуватися, концентруватися, а друга педаль — це розслаблятися. Це означає танцювати, співати, святкувати, народжувати дітей. З цього випливає ще й екстремальна необхідність ротувати військових на фронті.Перед нами стоїть завдання об'єднати ці дві протилежні стратегії. Це передбачає, що ми повинні культивувати довіру до людей, які сьогодні святкують якусь подію разом, довіряти, що вони не всі ресурси, не всі гроші потратили на святкування, а що завтра вони зранку встануть і будуть допомагати нашій армії і будуть працювати заради цієї країни. Якщо ми будемо мати цю довіру, ми перестанемо будувати великий психологічний концентраційний табір.Ми перестанемо дивитися на світ очима жертви, яка вимагає від усіх сприймати все лише так, як вона. Ми навчимося і воювати, і жити під час війни, бо невідомо, скільки ця війна ще буде тривати. Скоріше за все, вона не скоро завершиться.— Що особисто вам дарує надію і спокій у такі дуже неспокійні часи?— Ви знаєте, війна підкреслює правду, яка існує і поза війною. Моя правда полягає в тому, що ніхто нам нічого не гарантував. Невідомо, скільки ми проживемо. Невідомо, як що-небудь закінчиться. Життя коротке і закінчується смертю. Війна це все підкреслює. Коли ти живеш у світі очевидної смерті, неминучої смерті, то ти починаєш цінувати життя. Більше цінувати той час, який у тебе ще є. Це надає життю сенсу і смаку.

На початковій зустрічі аналізанти часто ставлять прямі запитання. Однак лише на деякі з них я готовий дати таку саму пряму відповідь. Так, наприклад, я в обов'язковому порядку відповім на запитання пацієнта, які стосуються мого навчання або розміру оплати. Однак на більшість інших запитань я не відповідаю, включно з питаннями про те, до якої "школи психоаналізу" я себе відношу, чи працюю я більше з чоловіками, ніж з жінками, чи вважаю я гомосексуальність хворобою тощо. Я сприймаю такі запитання радше як замасковані твердження про фантазії пацієнта щодо того, у якій формі я обов'язково проведу його через власні психологічні проблеми, чи то страх перед жінками, чи то чоловіками, чи то страх перед гомосексуальністю, чи то гетеросексуальністю, чи то потреба домінувати над іншими, чи то підкорювати їх, і так далі. Коли пацієнт наполегливо ставить запитання за запитанням, я часто кажу йому, що для нього, можливо, занадто небезпечно почекати і подивитися, що між нами почне відбуватися. Замість того, щоб чекати, пацієнт, здається, намагається спробувати майбутнє на смак через відповіді на свої запитання, знижуючи, таким чином, напругу процесу очікування.Аналізант дуже часто вдається до запитань у спробі змусити аналітика заповнити аналітичний простір, бо відчуває, що його власні внутрішні змісти ганебні, небезпечні, незначущі та/або потребують захисту від аналітика — або що всередині нього немає нічого, чим він міг би заповнити аналітичний простір. Thomas Ogden. Comments on transference and countertransference in the initial analytic meeting#цитата

Дж. Чивитарезе тоже интересным образом анализирует тексты (не собственные, а своих супервизанток). На одной из встреч, посвящённых телу в психоанализе, он рассказывал, что уделяет внимание и каким-то необычным изменениям в теле текста (text body). К примеру, как-то ему отправили текст супервзии, где все предложения были (случайно?) выровнены по центру. Потом он заметил, что в предложениях присутствовала постоянная повторяющаяся динамика: после длинного шло очень короткое, затем снова длинное, короткое и так далее.Ч. сделал вывод, что этот тип форматирования говорит о том, что аналитикиня действительно скон-центрирована на пациенте, и он для неё располагается в центре всего. Пациент же боролся с внезапными и разрушительными вспышками гнева, возможно, тоже помещая аналитикиню в центр своего равновесия. Чередование коротких и длинных предложений напомнило Ч. метр поэтического текста, так, будто эта пара развила собственную поэтическую способность, или способность к ревери, либо сдерживанию наиболее тревожных эмоций.#заметки@psychoanalytic_fields

Далі Огден іронічно помічає "пан А. подивився на мене, як на божевільного". А. не подобається така дивна інтерпретація, і він звертається до здорового глузду, простих побутових речей, що пояснюють ситуацію. Запису сесії у Т.О. нема, тому він пригадує список причин довільно, і каже, що використовує мову так, щоб передати "відчуття тиску несвідомого". Цікаво, як він пояснює для себе це останнє речення: "Ні, мій мобільний телефон не працював, і замість того, щоб платити шалені суми, які готелі беруть за телефонні дзвінки, я написав електронного листа секретарці з проханням вам зателефонувати"."Мій мобільний телефон не працював" — тобто він відчував, що моя інтерпретація заблокувала йому можливість говорити й думати так, як він звик. "Замість того, щоб платити шалені суми, які готелі беруть за телефонні дзвінки" — тобто він відчував себе безсилим в аналітичному середовищі, де я встановлюю корисливі правила, які, як він боявся, не враховують того, хто він є і що йому потрібно. "Я написав електронного листа секретарці з проханням вам зателефонувати [щоб скасувати зустріч]" — тобто він відмовився підкорятися мені та моїм способам мислення і говоріння, які, як він боявся, я намагався йому нав'язати; він міг би безпечніше спілкуватися, не розмовляючи (за допомогою електронної пошти та секретаря, який говорив би за нього); він міг би спробувати захиститися від моєї влади (і влади своїх власних відгороджених думок і почуттів), використовуючи самообман і уникнення (через скасування першої сесії).Для Огдена вже в цьому невеликому уривку у зародковій формі міститься вся історія, яка з’являтиметься далі.#нотатки

В недавнем разговоре о музыке мы с @hortusconclususss неожиданно пришли к выводу, что среди всех музыкальных инструментов особое беспокойство вызывает аккордеон. Вы замечали? Именно аккордеон обладает необъяснимой травматической силой, безусловно действующей на зрителя/слушателя. Почему?Вот наша попытка ответить с психоаналитическо-философской перспективы.Возможно, ключ к этому вопросу кроется в том, что аккордеон — инструмент, который буквально дышит. Сама структура инструмента — увесистые мехи, которые медленно раздвигаются и сжимаются, издавая звук через внутренние язычки (буквально голосовые связки!), — делает его чем-то вроде перверсивного óргана; он становится механизмом для вынесенных наружу лёгких — внутреннего пространства тела, которое обычно спрятано под кожей и не демонстрируется внешнему взгляду. То, что в нормальном порядке вещей скрыто и недоступно, настаивает тут на своём присутствии, нарушая символическую ткань. И аккордеону это свойственно в практически непристойно откровенной манере.Так, можно было бы, например, сказать, что семейство духовых инструментов представляет из себя точно такой символический избыток, однако...Читать дальше#заметки

Со мной поделились интересной статьёй «Вреден ли психоанализ?» авторства Альберта Эллиса (1998). Автор около 10 лет изучал психоанализ, после чего разочаровался и создал своё направление — рационально-эмоциональную поведенческую терапию. Постепенно отделяясь от институции Хорни и др. Эллис получал много негодования, что, пожалуй, усилило его пристрастность в этом тексте. На пример, он пишет, что многим клиентам психоаналитическая терапия сломала жизнь, но совсем не указывает, кто эти люди, сколько их, как они пришли к такому выводу.Среди основных «вредностей» Эллис выделяет: толерирование пассивной позиции (вместо того, чтобы идти и решительно всё менять, клиента вынуждают сидеть, а то и лежать, и много лет рассказывать «ненужные» детали своей жизни), прививание зависимости (все терапевты это делают, но психоаналитики с особой беспощадностью), акцент на бесполезных эмоциях вместо работы с неправильными установками и поведением, пособничество конформизму (принять себя таким как есть вместо стремления к улучшениям), запутанность (автор убеждён, что клиенты — в конце статьи он даже использует слово «жертвы» — психоанализа не понимают навязанных сложных интерпретаций, и соглашаются с ними только из-за переноса). Дальше Эллис делает такой ход: всё, что есть хорошим, или «успешным» случаем он называет отхождениями от психоаналитической техники отдельных более адекватных особей. Один из его тезисов: Чему психоанализ не может научить личность, так это следующему: «Ты можешь всегда безоговорочно принимать самого себя, даже если я, твой психоаналитик, отчасти не принимаю тебя, поскольку твоя собственная ценность для тебя самого остаётся в твоей жизни, твоём существовании, а не в том, как сильно кто-либо принимает тебя».Наверное, были какие-то ответные тексты на эту статью, но в целом тут применим ответ Гуссерля на враждебную полемику О. Кюльпе: «Критический ответ невозможен ввиду того, что непонимание настолько полное, что от смысла моих утверждений не осталось ничего».Тем не менее, если смотреть на эти пункты как на отдельные опасности/риски терапии в любом подходе, или как на страхи относительно собственной пассивности, можно почерпнуть нечто полезное.#заметки