ҐОЛОКОСТОВЕВ мене у БЯ лежать рідні. Бабуся, батькова мати, та його рідна сестра, вдома Шая. Як вони туди потрапили – ось пряма мова батька. ––––––––––––––––––––-— 27 сентября 1941 года мы с пацанами игра-ли в футбол на Русановских садах. Я нарвал дичеки принёс домой, полную пазуху. Мы с Шелей, ей былошесть, жрали грязные, их ещё брызгали чем-то.На следующий день нам уезжать в Ташкент, в эва-куацию, дядя Мирон прислал машину, он майор.А у Шели температура под сорок и понос. Отправили только меня, маму с сестрой не взяли, сказали — со следующей оказией. Так они попали в Бабий Яр.Я их дичками расстрелял.Я спросил Аню, почему она мне не рассказала об этом.— Ты был сам не свой с папой, не хотела волновать.А потом забылось, он мне кучу всего рассказывал, подиразбери, где правда. Сейчас поняла — это правда.Как он прожил и не рассказал мне? Знала ли обэтом мама? Знал ли об этом ещё хоть один человек?Я тоже не умею плакать. Ни в кино, ни на похоро-нах. А иногда так хочется, прямо завидки берут, когдавидишь мужика с глазами на мокром месте. Но нет.––––––––––––––––––---Скільки я себе памʼятаю, мене завжди гнали у сад на Відрадному, "нарвати яблук". І груш, саме лимонки, не беру. Бо вони і є ти дички. Ба варила з них цукати, подавала нам, дітям, по святам. Та на день Ґолокосту. Варила стільки, що рівно вистачало до серпня, коли у нас з батьком дні народження. І кожного разу перевіряла, чи памʼятаємо ми, діти, на честь чого оті цукати. Дімка їх не їв, пив свої "три румки" дядькиФімивкі, та й шов мовчки. А у неділю після йшов на Берковці, де руками змайстрував памʼятник. Йшов один, без нас, рідних. І там, на цвинтарі, курив кілька сигарет поспіль. А взагалі-то він не палить, кинув у 16, на День Перемоги.