Изюм тогда, осенью 22-го, почувствовался мне абсолютно мертвым. Залитым щедро расплёсканной смертью, напитавшей и асфальт, и бетон, и землю.Мы заскочили под стеллу, потом рванули в город, и голова ещё шла кругом после Балаклеи, и подспускало правое заднее, и отъебнула крутилка управления режимами коробки, и вообще - было не до того, чтоб как-то вдохнуть город.Почувствовать его именно как город, а не как просто очередной пыльный пункт на пыльной трассе. Я люблю стараться чувствовать города, но я точно не собирался чувствовать Изюм.Изюму на это было плевать, и когда я вылез из машины - он вдвинулся в меня сразу. Вошел бетонной стеной в щербинах пуль, раздолбанными заправками, молчанием и... и каким-то безысходным, мертвым ужасом.Мне никогда не было так страшно, как в Изюме. Хотя я не видел львиной доли того, что видели ребята, открывавшие клетки, опознающие тела и раздававшие гуманитарку. Изюм был убит: мерзко, гадко, после пыток, без надежды и, как мне тогда казалось - навсегда.Я был рад, что наши его освободили, и собирался никогда больше не бывать, не чувствовать и не переживать.Но так уж вышло, что я частенько в нем бываю: то просто проезжаю, то кого-то жду, то скупаюсь в магазинах или в Розетке.Нет, я по-прежнему, как мне сдается, чувствую лёд и мёртвое молчание 22-го. Но иногда, самую чуточку, на полсекунды, мне начинает казаться, что город, который я хотел забыть навсегда - меняется. Фарами корчей разной степени ушатанности, заработавшей заправкой, ремонтирующимся мостом... жизнью, которая пробивает себе путь через разлитую смерть, выталкивая её из асфальта, бетона и нашей земли.