... Телефон был тогда один на коммунальную квартиру. Ну, это логично же, коммуналка, дощатые полы, крашенные болотной краской, три холодильника "Донбасс" на кухне, плиты, веревки, санки на стене... У нас две комнаты, у соседей - по одной. Папе часто звонили с работы, и соседка повелась выключать телефон из такой смешной квадратной телефонной розетки. Но в ту ночь почему-то не выключила. И стоял он на колченогой тумбочке в коридоре, над которой зачем-то висело зеркало. Трель была в высоте потолков такой звонкой, что я всегда просыпался. И в это раз проснулся. Телефон звонил долго, а папа, наверное, заснул очень глубоко, трубку взяла уставшая мама. Разбудила папу. Он говорил недолго, сначала хрипло, потом четко и энергично. Я старался не спать - я нечасто тогда видел папу, и звуки его голоса, особенно в ночной квартире, были даже какими-то незнакомыми. Лежишь такой в кровати, пружины скрипят-скрежещут, наволочка немножко сбилась с подушки, и вылезшие перышки колятся, ай. А еще ночью было плохо без мамы и очень хотелось к ней. Она всегда, если ночью вставала - заходила в нашу комнату. Иногда наклонялась, гладила и целовала. Но сейчас она не зашла. Она пошла на кухню, с громким щелчком зажглась стосвечовая лампочка, дав резкую полосу желтого света из двери. Захлопала дверца холодильника, раздалось шуршание, стук... И негромкий разговор. Я ничего не слышал, а вставать не хотел - пол был ледяным, а тапочки, маленькие, красные, именно тапочки, а не шлепки - где то далеко под кроватью. Потом папа вернулся в коридор к телефону, стал звонить, кому-то что-то говорить, иногда повышая голос и прикрывая рукой трубку, жужжать телефонным диском и снова говорить, диктовать какие-то списки, фамилии, телефоны, и еще упоминать про какой то "борт". И я заснул. Вот прямо взял и заснул. Через два часа мой папа, начальник единственной в УССР лаборатории тепловизионного контроля и грозозащиты ПЭО Донбассэнерго, вышел из дома, залез в автобус, набитый аппаратурой, сосудами Дьюара, проводами, еще какими-то обитыми металлом ящиками, с приткнувшимися наверху сиротливыми сумками с шмотками и бутербродами, и спокойно поздоровался с сотрудниками. Еще через полсуток вертолет Ми-2 поднялся в наполненный смертью воздух, и тепловизионная сьемка горящего, погибающего, радиоактивного места Чернобыльской катастрофы началась. Вертолет разбивал небо лопастями, единственный в Украине громоздкий тепловизор показывал страшную картинку, а внизу, на месте пожара, работали люди, еще не зная, что они уже умерли, их уже нет, и кое-где висящие счетчики Гейгера громко щелкают, кукушками отмеряя последние месяцы их жизни.Отец вернулся другим человеком. Через тридцать лет, в том же возрасте, его сын вспомнит обо всём этом, лёжа на одном из терриконов горящего, погибающего, радиоактивного Донбасса. И единственные вещи, которые объединят эти два кусочка жизни, разделенные временем - это возраст, фамилия и ночь. А да, и ещё - тепловизор.