На полях у психоаналітика | Во время чтения «Сновидение как объект» Понтали, меня постигло лёгкое ...

Во время чтения «Сновидение как объект» Понтали, меня постигло лёгкое разочарование. Странным образом оно связано с тем, что текст хороший. Он там упоминает конференцию по сновидениям, которая проходила в 1970-х, и ещё одну, вообще в 1950-х, и говорит, что мнения психоаналитиков разделились: одни пытались разработать технику, как «использовать» сны в работе, и считали их каким-то своеобразным, не всегда исключительным, но всё же материалом, достойным внимания, а другие говорили, что в рамках исследования первичного процесса (в каком-то смысле, «дикой» прослойки нашего мышления), любая мысль, и история, и даже вся психоаналитическая сессия, уже сама по себе есть «сновидением». Более того, сам перенос тогда можно рассматривать как некоторый сон — воображаемая фигура аналитика поддаётся всё тем же сгущениям и смещениям, а попытка воссоздать на его месте внутренние объекты подобна галлюцинаторной реализации желаний. По незнанию мне казалось, что это всё придумал Ферро, и другие итальянцы (и то, позаимствовав что-то у Биона), но, в любом случае, чувствовался привкус новаторства. С другой стороны, понятно, что тексты Фройда тоже переписываются каждым следующим поколением — ретроактивно, обнаруживая что-то сейчас, мы находим это и там, в далёком прошлом, явно или между строк, будто это всегда было «уже» очевидно и доступно. Интересный эффект, находящий своё отражение и в обыденной жизни, когда вдруг понимаешь: «Так вот чем это всё тогда было и что значило!»Статья эта не так проста, потому что вместо вопроса «как использовать сны», она ставит перед собой задачу описать, «а чем вообще является сновидение». Один из ответов, который находит Понтали, состоит в том, что сновидение — это некоторый ностальгический объект. Ностальгия как глубокая тоска по утраченному — по себе, своим желаниям, материнскому телу — проявляется тут дважды. Во-первых, само сновидение — это что-то эфемерное, в чём прослеживается регрессивная тенденция (как в переносе); все образы и персонажи тут «мои», но вместе с тем они полностью недостижимы: сновидец находится на равном расстоянии и от своих внутренних объектов, и от реальности. А во-вторых, всегда существует разрыв между сном как живым переживанием (когда ты проживаешь его внутри), и сном как пересказом (в каком-то смысле уже умершим), который никак нельзя разделить полной мерой с другим. Сновидение принадлежит только нам, его легко потерять, оно присутствует и отсутствует одновременно. Любопытно, что автор называет такую актуализацию психической реальности в виде новых образов, сюжетов «правильной галлюцинацией», которая не воспринимается субъектом как проблематичная, в сравнении с галлюцинациями истинными. Он говорит: «Сновидение делает видимым дежавю, которое стало невидимым».Понтали обращает внимание, что если подходить ко снам с особой трепетностью, и наделять (только) их большим смыслом, то это будет похоже на попытку обозначить границу бессознательного, определить его локацию (так, будто оно обитает лишь в каком-то фиксированном месте или времени). Тут может идти речь про иллюзию контроля. Это похоже на то, чтобы сказать: «В целом мы нормальные люди, но вот какие сумасшедшие сны приходят к нам каждую ночь!»Интересно он пишет о том, что снов может не быть совсем, или наоборот, некоторые анализанты безжалостно заваливают ими сессию от начала до конца (таким образом, словно воруя их у самих себя). Отчасти Понтали согласен с Винникоттом, считающим, что если сновидение приснилось, запомнилось и было пересказано, значит волнения и тревоги, заложенные в такой сон, уже есть теми, которые возможно как-то психически переработать.#заметки #психоанализ